Центр изучения Торы Москва - информационный центр
23-10-2017, 10:03:36 *
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
 
   Начало   Помощь Поиск Календарь Войти Регистрация  
Страниц: [1]
  Печать  
Автор Тема: Хава Куперман - дочь рава Ицхака Зильбера..  (Прочитано 7648 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Admin
Administrator
*****
Сообщений: 83


« : 01-01-2010, 03:03:46 »



Хава Куперман

Хава Куперман много лет дает уроки в институте для девушек на Маросейке. Она -  известная русскоязычная преподавательница основ иудаизма, знаменитая сваха, дочь рава Ицхака Зильбера, одного из  основателей Центра изучения Торы, благословенна память праведника.

О моей семье
...До того, как мои родители познакомились, папа жил в Казани, а мама — в Cамаре. Их познакомил Мордехай Дубин, который долгое время жил в доме у родителей мамы. Это был член латышского правительства в изгнании, один из самых успешных еврейских деловых людей того времени, личный друг американского президента Трумэна... Рав Шах сказал о Мордехае Дубине, что подобного человека после него больше не было. Реб Мордхе оказал сильное влияние на мою маму. В то время мама, как и все советские дети, училась в государственной школе. Он объяснил ей, что такое коммунизм, кто такие Ленин и Сталин. Это помогло маме сохранить глубокую религиозность, которую она унаследствовала от родителей.

Из-за того, что в доме маминых родителей часто бывали польские евреи, деда обвинили в пособничестве членам польского правительства в изгнании и отправили в ссылку. В ссылке находились и двое его зятьев (старшие мамины сестры вышли замуж за польских евреев).

Ссылка дедушки  разрушила мамину семью. Когда мама подросла, реб Мордхе решил сам выдать ее замуж. Но где было взять подходящего жениха? Каким-то образом он узнал о моем будущем отце, жившем тогда в Казани, и стал шадханом. Это произошло в 1946 году. Отпроситься с работы тогда, сразу же после войны, было почти невозможно. Поэтому встреча будущих жениха и невесты стала целой проблемой. В конце концов, они все же встретились, понравились друг другу и решили пожениться. Папа приехал на свадьбу в Куйбышев один. Его мать, моя бабушка, приехать на свадьбу не смогла, а папин отец умер еще в 1940 году. В результате из родителей молодых на свадьбе присутствовала только моя бабушка с материнской стороны — ведь дедушка был выслан. Папа так никогда и не встретился со своим тестем.

На свою свадьбу в Куйбышев папа приехал в заимствованном у кого-то из друзей костюме. На улице его арестовали и привели в какое-то место, где на стене висел плакат с надписью "Смерть шпионам!". Папа рассказывал, что его там зверски избили, сломали очки. У него конфисковали записную книжку и, как потом выяснилось, всю ночь пытались расшифровать "шпионские записи" в ней. Для того, чтобы прочесть эти записи, "органы" отыскали человека, знавшего иврит. Папа вспоминает, что, находясь там, он непрерывно молился — даже не за себя, а за свою мать, оставшуюся вдовой, вся радость которой заключалась в нем, единственном сыне. Утром папу каким-то чудом отпустили, и он смог прийти на собственную свадьбу.
 
Включая самого жениха, собралось ровно десять мужчин, необходимых для миньяна. Среди них было несколько по-настоящему великих раввинов, которые знали наизусть не только весь Талмуд с РаШИ, но и Тосафот, и всего Маймонида. Хупу ставили в доме маминых родителей. Сразу же после свадьбы папа должен был вернуться в Казань. Молодые расстались. Мама, по специальности инженер-электрик, после окончания института работала на часовом заводе, где во время войны изготовляли мины с часовым механизмом. Разрешения уволиться с завода и переехать после свадьбы в Казань маме удалось добиться только после ходатайства актера Михоэлса, с которым реб Мордхе Дубин был лично знаком.

Переехав в Казань, мама поняла, что, работая здесь по специальности, она не сможет соблюдать Шабат, и поэтому решила пойти в школу преподавать физику. Папа, который сначала занимался химией, из тех же соображений переквалифицировался в преподавателя физики и математики.

В 1951 году моего папу посадили в тюрьму, но в 1953 году выпустили по амнистии в связи со смертью Сталина.
 
Многие в Казани знали о папиной религиозности. На нее смотрели сквозь пальцы до тех пор, пока в 1956 году родители впервые не подали документы на выезд. В 1960 году отца лишили родительских прав. В школах, где преподавали мои родители (папа — математику и астрономию, мама — физику) зимой 1960 года прошли общие собрания учителей, на которых и вынесли решение. Незадолго до этого в одной из казанских газет был опубликован фельетон под заголовком "Так кто же они?". В нем описывалась жизнь "несчастных" детей супругов Зильбер, которым не позволяют есть мясо с базара, а одежду шьют какими-то особыми "святыми нитками". Организаторы собрания спросили, правда ли, что он верит в Б-га. Папа ответил: "Да, правда. Я верил, верю, и буду верить. Если же мне запретят работать преподавателем, я найду другую работу". Никто не предполагал, что папа, человек по натуре чрезвычайно мягкий, выдержит такое давление. На собрании было вынесено решение: лишить моего отца родительских прав и права на преподавание.  После собрания некоторые из его коллег зашли к нему извиниться за "клеймящие позором" речи, которые их вынудили произнести, всучив бумажку с нужным текстом. Один из учителей предложил папе жить у него.

Когда после собрания папа приехал домой, его ожидала повестка в КГБ. Адвокат, старая знакомая семьи, успокоила папу, сказав, что, если он ничего не подписывал, то не преступает никакого закона, если не явится. Вернувшись от адвоката, папа одолжил денег, сел на поезд и начал колесить по всему Союзу. Он искал работу, жилье и просто-напросто скрывался — у КГБ не было  оснований объявить его в розыск.

Маме повезло больше: хотя в школе, где она работала, провели аналогичное собрание, на нем решили, что главный источник "разлагающего влияния" на детей — папа. Маме пообещали, что, если она согласится на развод, ей оставят детей, дадут  хорошую трехкомнатную квартиру. Она не согласилась. А когда папа уехал, она сама пошла в КГБ. Моим брату и сестре она оставила записку, что в случае, если она не вернется, у них не будет ни папы, ни мамы. Кажется, она даже приготовила телеграмму своей матери, нашей бабушке — чтобы, если ее арестуют, бабушка приехала за внуками. К счастью, в КГБ все обошлось. Человек, принявший маму, пожалел ее. Он только предупредил, чтобы дети не появлялись в синагоге. Еще до этого к нам приходили проверять "благонадежность" брата. Его спросили, умеет ли он читать на иврите, даже дали прочитать какой-то текст. Но брат ответил, что иврита не знает. Тогда его спросили: "А что ты сейчас читаешь?" Мама была не только учителем физики, но и классным руководителем, иногда приносила домой какие-то книги о пионерах. Брат сказал, что недавно читал одну из них. Проверяющий начал задавать вопросы по содержанию книги. Брат ответил на все и даже спорил с проверяющим о поступке кого-то из героев. Из этого следовало, что в семье Зильберов растут нормальные советские дети.

Мама долго не знала, где находится папа. В поисках пристанища он ездил по всей стране (например, был в Грузии). Доехав до Ташкента, он встретился там с сыном своего двоюродного брата, который предложил папе остановиться в его доме. Как только папа нашел какую-то работу, он позвонил маме из Ташкента.  Папа попросил маму ничего с собой не брать (кроме еврейских книг, принадлежавших еще дедушке) и пристроить наших кошек — папа всегда любил кошек и периодически подбирал котят, которых хозяева выбрасывали на улицу или хотели утопить.

Одной из причин, по которой папа остановил свой выбор на Ташкенте, была та, что местные власти не так активно преследовали верующих, как, например, в Казани. В Ташкенте существовала огромная мусульманская община, деятельность которой власти, конечно же, не могли запретить. Однако, открыто ходить в синагогу было все же небезопасно, из-за множества стукачей. В 1961 году мама переехала к нему. Я родилась уже в Ташкенте. К моменту моего рождения экономическое положение нашей семьи было очень тяжелым — на съемной квартире стояли только кровати и стул. К тому же бабушка, мамина мама, переехавшая к нам в Ташкент, заболела туберкулезом, и мой тринадцатилетний брат заразился от нее. Мама не заболела чудом.

Папе было запрещено преподавать, он брался за любую работу. Одно время  был диспетчером - в жару и холод он стоял на шоссе и записывал номера проходящих машин. По Субботам приходилось запоминать их наизусть. Папа до конца жизни  сохранял хорошую память — жизнь помогала ему ее развивать... Он сменил много мест работы, пока не устроился в "еврейский цех", организованный в Ташкенте несколькими хабадниками. Часть людей, работавших там, были религиозными. По Субботам они приходили в цех пешком, надевали рабочие халаты, но не работали. В перерыве папа даже давал уроки Торы.

В Ташкенте действовало несколько "неофициальных", по сути подпольных синагог, куда родители брали меня с собой по праздникам. В 1965–66 гг. такая синагога действовала у нас дома,  пока после ташкентского землетрясения 1966 года мы не переехали в другой район. Мы, дети, помогали родителям готовиться к праздникам. Например, перед Песахом мы должны были сами проверять свои игрушки, искать квасное, хамец. Перед Пасхальным Седером мама доверяла нам делать харосет: я чистила и терла яблоки, колола орехи. Накануне Субботы, когда мама пекла халы, она обычно давала и нам по кусочку теста, и мы, девочки, пекли свои маленькие халы, а когда играли,  делали формочки для хал из глины. Родители обещали мне, что когда я вырасту (то есть когда мне исполнится двенадцать лет), я смогу ходить печь мацу вместе со старшей сестрой, у которой для этой цели даже был специальный фартук, надевавшийся из года в год. Но в двенадцать лет я уже жила в Израиле... Вообще в Ташкенте было две возможности достать мацу: старшие мальчики и девочки, старшеклассники и студенты, ежегодно собирались вместе и пекли мацу, а затем распределяли между всеми семьями. Кроме того, какое-то количество мацы получали из-за границы и опять-таки делили на всех. Однажды ташкентские евреи решили выпечь мацу высшей кошерности — из зерна, за которым надзирали с самого момента жатвы. Вся община собирала для этого деньги. Наняли комбайн, сами собрали с его помощью урожай,  сжатые колосья сложили в мешки, зерно перемололи на муку — и все делали сами, от жатвы до выпечки мацы. За все время на зерно не должно было попасть ни капли воды.
 


В Ташкенте, среди религиозных евреев, существовало два подхода к воспитанию детей. Одни семьи вообще не посылали детей в школу, полагая, что детям будет сложно в одиночку противостоять чужеродной среде. Дети из других семей в школу ходили, хотя при этом, разумеется, родители делали все возможное, чтобы по Субботам дети оставались дома. Наши родители решили, что будет лучше, если дети пойдут в школу. Перед тем, как я пошла в школу, мама "на всякий случай" научила меня драться. Впоследствии это умение так мне и не пригодилось, но уже одно то, что человек может дать сдачи, защищает его —  меня в классе никогда не били. Я пошла в школу в восемь лет. Папа нашел классную руководительницу, которая разрешила мне не посещать занятия по Субботам. Для одноклассников мне приходилось каждый раз изобретать новые причины: то сломала палец, то что-то болит. Потом, слава Б-гу, у меня начались проблемы с гландами, поликлиника была далеко, на это  можно было сослаться. Проблема возникла, когда нас принимали в пионеры: я боялась, что надо будет произнести "я клянусь", а ведь по еврейскому Закону клясться запрещено. Но все обошлось - я смогла просто беззвучно открывать рот — в общем хоре все равно ничего не было слышно.

Никто из домашних специально не объяснял мне, что о некоторых вещах вне дома говорить нельзя, но я и сама понимала это. В Ташкенте была целая нелегальная сеть еврейских школ для мальчиков и девочек, где занимались дети из ашкеназских и бухарских семей. Девочек учил человек, у которого была дочь примерно моего возраста и двое сыновей. Мальчиков обучал мой брат, а меня и свою дочь — их отец. Именно во время этих занятий я научилась по-настоящему говорить на идише (дома у нас в основном разговаривали по-русски). Учитель обучал нас Хумашу по той же системе, по которой сам в детстве учился в хедере. Мы читали в Торе слово на иврите и тут же переводили его на идиш, а затем — на русский, поскольку на идише я понимала тогда еще не все. Я приходила на эти занятия после школы. Кроме нашей, в городе были еще две-три группы для старших девочек, где преподавал мой папа. Почти все девочки и женщины из религиозных ашкеназских семей умели читать на иврите и молиться по сидуру. У бухарских евреев многое зависело от семьи — учились далеко не все девочки. Пожилые бухарские еврейки как правило не читали на иврите, но зато умели ориентироваться на слух по основным фразам во время молитвы.

В Израиль мы приехали в 1972 году. Хотя мои родители начали подавать документы на выезд еще в 1956 году, каждый год они получали отказ. Все религиозные евреи из цеха, в котором в последние годы работал папа, рано или поздно подавали документы на выезд. Чтобы сразу двадцать заявлений в ОВИР, поданных из одного места, не вызвали подозрений, этим людям время от времени приходилось увольняться, а затем снова поступать на работу.

В 1971 году фактически все религиозные евреи уехали из Ташкента, но нас снова не отпустили. Моей старшей сестре к этому времени исполнилось двадцать четыре года, брату - двадцать два, и мама чувствовала себя ужасно: она думала, что сейчас, когда она вырастила детей, им будет не найти пары. В отчаянии мама взяла мою младшую сестру за руку и пошла с ней в КГБ. Она сказала: "Чего вы от нас хотите? Если мы нарушили закон — судите нас за это, а если нет — отпустите, но не держите нас здесь!" Ей ответили: "Гражданка, вы обращаетесь не по адресу, идите в ОВИР!" Мама не побоялась и заявила, что очень хорошо понимает, что отказы — дело рук не ОВИРа, а КГБ, который мстит папиной семье за его бегство из Казани. Когда мама вернулась домой и рассказала обо всем папе, он пришел в ужас и сказал, что добровольно в такие места как КГБ никто не ходит — туда только приводят. Но дней через двадцать кто-то из наших знакомых, вернувшись из ОВИРа, рассказал нам, что случайно увидел там ответ на одну из жалоб, которые мои родители писали ежегодно, получив очередной отказ. Нам разрешали выехать! Понятно, что это помог отчаянный мамин визит в КГБ. Теоретически у нас был месяц для подготовки к отъезду, но, пока нам сообщили о разрешении, пять дней пропало. Поэтому мы должны были за двадцать пять дней закончить все свои дела в Союзе — распорядиться квартирой, мебелью и т. п. Но главную проблему составляли не квартира и мебель, а папины книги. У него было очень много книг, доставшихся ему по наследству от отца, к тому же, как только стало известно, что мы уезжаем в Израиль, из Казани и других городов нам начали пересылать книги из всех заброшенных синагог, опасаясь, что иначе книги погибнут. Всего книг набралось несколько тонн! За разрешением на вывоз книг надо было ехать в Москву, в библиотеку им. Ленина. К тому же за каждую книгу надо было заплатить около пяти рублей. Учитывая количество наших книг, это составило бы немыслимую для нас сумму.



Но Всевышний обо всем позаботился. Как раз незадолго до нашего отъезда в Ташкенте открыли таможню, и таможенники еще не очень хорошо знали, что и как проверять. Евреи, уезжавшие до нас, знали, какое у нас множество книг, и каждая семья, чтобы помочь нам, взяла с собой по ящику с книгами. У нас осталось еще несколько ящиков. На таможне поверх книг мы клали одеяла и другие вещи, так как таможенники, видя очень старые книги, начинали их вынимать. Мальчики из религиозных семей, пришедшие нам помочь, перекладывали непроверенные книги с места на место, прятали их под одеялами... Таким образом мы смогли увезти все книги.  Кроме книг мы увезли с собой в Израиль несколько свитков Торы, все в довольно плохом состоянии. У моих родителей было еще одно важное дело — они должны были перед отъездом побывать на могилах своих близких. Моя бабушка умерла в Ташкенте, дедушка, мамин отец, умер в ссылке в Кзыл-Орде. Поэтому из Ташкента мы поехали в Кзыл-Орду, а оттуда — в Казань. Затем родители съездили в Тулу, на старое еврейское кладбище — там был похоронен реб Мордхе Дубин, благодаря которому они и нашли друг друга.

Мама всю жизнь много работала. Когда мы приехали в Израиль, финансовая ситуация в семье была сложная. Маме тогда было 50 лет, и она работала в 3 или 4 местах для того, чтобы три её дочери смогли выйти замуж, сын - жениться, а у папы было больше времени для учебы. На кухне йешивы «Мир» в течении многих лет мама подавала еду по праздникам, пятницам и Субботам, потом оставалась мыть посуду. Работала без отдыха и сумела купить три квартиры в течении десяти лет — в Израиле принято, чтобы за девушкой, которая собирается замуж за учащегося йешивы, давали приданное. Лучшим считается квартира. Стараниями мамы мы все создали семьи.

Все, что я знаю в жизни — от мамы. Она учила нас правильно выполнять заповеди, мы всей душой принимали религиозный образ жизни родителей. Мы видели, что родители намного выше остальных во всех отношениях. Они очень много знают, всегда делают то, что обещают.

Записан
Страниц: [1]
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by MySQL Powered by PHP Powered by SMF 1.1.13 | SMF © 2006-2009, Simple Machines LLC Valid XHTML 1.0! Valid CSS!